Детские сады для детей с ДЦП, Аутизмом и задержкой развития - Санкт-Петербург

Мышление аутистов

Недавно писала небольшую заметку об одной из особенностей мышления аутистов, и натолкнулась на любопытную идею. Сейчас вам расскажу.

Идея о том, что мы (обычные люди) говорим – не то, что думаем. А делаем – не то, что говорим. А что мы при этом вообще хотели – это уж совсем тайна, покрытая мраком.

Например. Заходит преподаватель в аудиторию и спрашивает:
– Где Иванов?
Ему отвечают:
– Он заболел.

Теперь давайте думать. Когда преподаватель задавал свой вопрос, важно ли ему было, где действительно Иванов? Нет. Он интересовался, по какой причине – уважительной или нет – Иванов отсутствует.

Является ли фраза “он заболел” ответом на вопрос “где Иванов?” Тоже нет. Этот ответ сигнализирует о том, что Иванов отсутствует по уважительной причине – по болезни.

Теперь, внимание, главный вопрос. Каким мистическим образом люди вообще умудряются понимать друг друга, если даже с помощью речи они не выражают своих мыслей напрямую?

Я читала несколько (сотен) статей об аутистах, и общее место можно обозначить как отсутствие естественного понимания и ощущения речи, формул вежливости, юмора, лжи… Принципиальная неспособность понимать культурные контексты, в которых мы постоянно находимся и общаемся. При этом человек с аутизмом хорошо владеет собственно языком и его категориями, умело пользуется грамматикой, имеет широкий словарный запас. Но вот полноценной коммуникации все равно не получается.

Из этих статей мне запомнился один пример – я его приведу, чтобы проиллюстрировать предыдущую мысль. “Мою сестру-аутистку часто обвиняют в бестактности. Когда ее приглашают попить кофе вместе со всеми, она всегда отказывается. На самом деле, она даже не подозревает, что обижает кого-то. Она просто не любит кофе!”

Я не говорю о том, что все люди с аутизмом безапелляционно ведут себя таким образом (лично мне знакомы взрослые люди, имевшие этот диагноз в детстве, которые теперь владеют культурными контекстами не только своего, но и чужого языка, и более того, владеют коммуникацией на очень высоком уровне). Я лишь хочу обратить внимание на то, что такая проблема существует и преодолевается очень многими особыми детьми.

Но к сути. В свое время лингвистика занималась этим (отчасти) вопросом и пыталась реализовать на практике искусственную языковую способность.

Искусственная языковая способность – это некий программный продукт, который позволяет компьютеру как бы овладевать языковой способностью, становиться «носителем» определенного языка. Т.е. компьютер как бы «умеет» а) порождать тексты на этом языке (т.е. говорить – устно или письменно); б) понимать тексты на этом языке («понимать» смысл сказанного или написанного). Для этого человек должен придумать, как бы так заложить информацию о языке в машину, чтобы машина начала «обладать» этой способностью.

Гипотеза была в том, что человеческие языки, которые материализуются в речи (устной и письменной), очень грубо говоря, служат для прямой передачи идей. А если так, то каждое высказывание можно разложить на смыслы, а потом из этих же смыслов собрать обратно это же самое высказывание. И если мы изначально зададим машине ряд смыслов она безошибочно сможет синтезировать их в “искомое” высказывание.

Случай с Ивановым показывает, что это совсем не так. Задав машине сюжет об отсутствии студента по уважительной причине, мы навряд ли получим диалог на тему “а где? – а заболел”.

Это явление принято называть идиоматичностью языковых единиц – это значит, что общее значение всегда больше, чем сумма значений его элементов. Например, слово состоит из частей: корень, суффикс, окончание и т.д. У каждой части слова есть свое значение, но суммировав их, мы не получим значение самого слова во всем его разнообразии.

Например, возьмем простое слово “положиться”.

Его морфемный состав не вызывает трудностей (значения пишу из головы, не сверяясь со словарями):
Приставка “по-” со значением “на поверхности, сверху”
Корень “-лож-” со значением “находиться в горизонтальном положении”
Суффикс “-и-” – формальный показатель глагола, асемантичен
Окончание “-ть-” – тоже формальный показатель неопределенной формы глагола
Постфикс “-ся” – показатель возвратности глагола, образованный от местоимения “себя” и имеющий, кроме соответствующего значения “себя, мой, свой”, значения совместности, замкнутости (как в словах “обниматься”, “целоваться”) и некоторые другие.

Однако суммировав эти смыслы, мы получим что-то вроде “поместить себя в горизонтальное положение на некой поверхности”, но никак не получим идею доверия, кроме прочего, также заключенную в значении этого слова.

Аналогичным образом фраза состоит из слов, у каждого из которых есть свое значение или несколько – они зафиксированы в словаре. Но если мы каждое слово посмотрим в словаре и попробуем рассказать смысл предложения, то результат (почти всегда) оказывается много беднее, чем само высказывание.

То, что мы говорим, сильно зависит от контекста: кому мы это говорим, какое у нас настроение, какой сегодня день недели, каков наш собственный жизненный опыт и есть ли у нас с собеседником общий жизненный опыт, а еще что мы услышали и узнали в последние несколько дней и даже минут.

Вот с такой неразберихой мы имеем дело практически в каждый момент нашей коммуникации. Теперь представим себе ситуацию, что по какой-то причине (очевидно, сокрытой в головном мозге) у нас не развита способность к восприятию идиоматичности языка.

Представим себе, что фразы, которые мы слышим в разговоре, раскладываются на слова, значения которых уточняются в нашем виртуальном “словаре”, как при переводе с иностранного языка на родной, все смыслы суммируются и формируется понимание смысла высказывания. В ответ на это буквальное понимание делается обратный “перевод”, и в результате мы получаем: она отказывается пойти с вами пить кофе, потому что не видит за этими словами приглашения и просто не любит кофе.

По закону жанра, здесь должна быть какая-то положительная программа, призыв к действию или мораль. Этой статьей (которую я писала, обратившись за консультацией к одному из своих преподавателей в университете) я хотела показать, насколько сложна, на самом деле, наша речь и почему именно она сложна.

Мне не хочется советовать быть предельно конкретными и буквальными со своими необычными детьми и общаться инструкциями – хотя бы потому, что за пределами дома этим никто не будет заморачиваться.

Лично мне известны примеры взрослых людей с аутизмом, которые утверждают, что раньше у них были сложности с пониманием языковых контекстов, но со временем они научились их понимать. Жалко, они не помнят и не могут объяснить, как именно. Однако психологи, работающие с аутичными детьми говорят, что освоение чувства языка на каком-то уровне в принципе возможно. По их наблюдениям, больше успехов в этой области достигают дети с высоким уровнем интеллекта, при этом “речевики” – не просто говорящие, но любящие играть с языком ребята. А детям с математическим, логическим мышлением это дается гораздо сложнее, и они просто выучивают языковые контексты и переносные значения слов так же, как мы заучиваем идиомы в иностранных языках.

Кстати, об этом же. Многим ли из нас понятен “английский юмор”, даже переведенный на русский язык? А мексиканский? А китайский? А между тем, про аутистов принято говорить, что родным языком (как и другими) они овладевают, как иностранным.

Вернусь к нашей ежедневной ситуации общения с нашими же детьми. Как же вести себя? Повторюсь, мне кажется неправильным и даже невозможным быть предельно конкретными в речи, говорить только инструкциями.

Я думаю, что имеет смысл объяснять детям контексты и всякий раз рассказывать об идиоматичности языка – о том, что именно вы имели в виду, когда говорили. И учить родному языку так же, как мы учили их указательному жесту – рука в руке.

За помощь в написании статьи благодарю Ольгу Мищенко, Светлану Полозкову и Ивана Дудик.

По ссылке – передача о языке и мозге, разговор В. Познера с Т. Черниговской, специалистом в области нейролингвистики, психолингвистики, когнитивной лингвистики и т.д.

Мобильная Благотворительность - помощь нашему центру